Секции рабочих обществ одна за другой извещали, о том, что они выступили в поход и затем исчезали внизу, в лабиринте боя. Что происходило там? Даже самые деятельные вожди отдельных районов ничего не знали об этом. Несмотря на беспрерывное хлопанье дверьми, доклады о ходе сражения, на звон и трескотню приборов, Грэхэм чувствовал себя одиноким и томился бездеятельностью.
Его уединение казалось ему самым странным и неожиданным из всего, что ему пришлось пережить после своего пробуждения. Это походило на пассивное состояние, в какое впадаешь во сне. Грандиозная борьба за мир между ним и Острогом – и эта тихая маленькая комната с приемниками, звонками, всевозможными приборами и разбитым зеркалом!
Вот закрывается дверь, и они с Элен остаются одни, отделенные от этой небывалой мировой бури, бушующей снаружи, и занятые только друг другом! Внезапно распахивается дверь, и входит посланный с докладом, или раздается резкий звонок, точно ураган внезапно распахивает окно в уютном, светлом доме. Их обоих вдруг захватывает лихорадочная напряженность, ярость и упоение борьбой. Они с головой ушли в созерцание этой грандиозной схватки. Даже сами себе они казались нереальными, какими-то бесконечно маленькими. Единственной реальностью были город, который ревел и сотрясался там, внизу, отчаянно защищаясь, и аэропланы, неуклонно стремившиеся к нему через воздушные пространства.
Они почувствовали безграничное доверие друг к другу. Они гордились друг другом и теми великими событиями, участниками которых они были. Сперва он шагал по комнате, гордый своей ролью. Но постепенно в его сознание стала закрадываться мысль о неизбежности поражения. Они уже долгое время оставались одни.
Он переменил тему разговора, стал говорить о себе, о своем удивительном сне, о живости своих воспоминаний, отдаленных, но все же отчетливых, точно предметы, рассматриваемые в перевернутый бинокль, о своих желаниях и заблуждениях, о своей прежней жизни. Она говорила мало, хотя волнение отражалось на ее лице и в голосе; казалось, она понимала его с полуслова. Отогнав воспоминания, он подумал о героизме, который она старалась внушить ему.
– Да, – сказал он, – все вело меня к этой судьбе, к этому великому наследию, о котором я никогда не мечтал!
От разговоров о революционной борьбе они незаметно перешли к вопросу об их личных отношениях. Он начал расспрашивать ее. Она рассказала ему о днях, предшествовавших его пробуждению, о своих девических мечтах, о волнении, вызванном его пробуждением. Сообщила об одном трагическом происшествии, обострившем в ней сознание несправедливости и заставившем ее задуматься о страданиях народа.
На несколько минут они забыли о великом бое и всецело отдались своим личным чувствам. Но разом опомнились, как только явились посланные с известием, что флотилия аэропланов пронеслась над Авиньоном. Грэхэм посмотрел на хрустальный диск в углу и убедился в точности этого сообщения. Затем он прошел в географический кабинет, чтобы на карте определить расстояние между Авиньоном, Нью-Араваном и Лондоном. Он быстро произвел вычисления и направился в комнату начальников районов.
Он хотел расспросить их о ходе сражения за аэродромы, но не нашел никого и вернулся к Элен.
Выражение лица его изменилось. Ему пришло в голову, что борьба, пожалуй, наполовину окончена. Войска Острога крепко держатся, и прибытие аэропланов может вызвать панику и погубить все дело. Случайная фраза в сообщении внушила ему мысль о надвигающейся грозной опасности. Эти реющие в воздухе гиганты несут тысячи полудиких негров и готовятся обрушить на город смертельный удар. Энтузиазм его сразу остыл. Грэхэм опять вошел в соседнюю комнату и застал там двух начальников районов. Зал Атласа опустел.
Грэхэму показалось, что они взволнованы, и его охватило мрачное раздумье.
Элен с тревогой взглянула на него, когда он вошел.
– Никаких известий, – сказал он с напускным спокойствием в ответ на ее вопросительный взгляд. Потом добавил: – Или, вернее, дурные известия. Наши дела идут неважно. Мы не продвигаемся вперед, а аэропланы все приближаются!
Пройдясь по комнате, он повернулся к ней и сказал:
– Если мы не захватим летные площадки, то дело кончится скверно. Мы будем разбиты!
– Нет! – воскликнула она. – За нас справедливость, за нас народ. За нас сам Бог!
– На стороне Острога дисциплина, точный план… Знаете, что я пережил, когда услышал, что аэропланы приближаются? Я испытал такое чувство, как будто сражаюсь с какой-то фатальной механической силой.
Она с минуту молчала, потом проговорила:
– Мы поступили правильно.
Он посмотрел на нее с сомнением.
– Мы сделали все, что могли. Но что от нас зависит? Не возмездие ли это за грехи отцов?
– Что вы хотите сказать? – спросила она.
– Эти чернокожие – дикари, они подчиняются только силе, и ими пользуются как силой. Они находились под властью белых в течение двухсот лет, и вот теперь мы несем расплату за это. На белых лежит грех, и вот расплата за него.
– Но рабочие, лондонские бедняки?.. Разве это их вина?..
– Они страдают за чужие грехи. Допускать зло – значит нести за него ответственность.
Она пристально поглядела на него, лицо ее выражало удивление.
Послышался резкий звонок, шум шагов и звук фонографа, передающего послание.
Вошел человек в желтом.
– Ну что? – спросил Грэхэм.
– Они над Виши.
– Куда ушла стража из зала Атласа? – внезапно спросил Грэхэм.
Снова раздался звонок Говорящей Машины.
– Мы бы еще могли победить, – сказал человек в желтом, подходя к машине, – если б только знали, куда припрятал Острог пушки. Все зависит от этого. Быть может…
Грэхэм подошел вместе с ним к машине и услышал, что аэропланы достигли Орлеана.
Он вернулся к Элен.
– Ничего нового, – успокаивал он, – ничего нового…
– И мы ничего не можем сделать?
– Ничего!
Он нетерпеливо прошелся по комнате, и его охватил гнев, как это часто с ним случалось.
– Будь проклят этот дьявольски сложный мир со всеми его изобретениями!.. – воскликнул он. – Умереть, словно крыса в ловушке, даже не увидев врага! О, если бы одним ударом!..
Он вдруг спохватился и, отвернувшись, сказал:
– Как это глупо! Я просто дикарь!
Он опять прошелся по комнате, потом остановился.
– В конце концов Лондон и Париж – только два города! Восстание же охватило весь умеренный пояс. Что из того, если Лондон погибнет и Париж будет разрушен? Это только эпизоды борьбы.
Снова звонок, и он вышел узнать новости. Вернулся еще более мрачным и сел рядом с нею.
– Конец близок, – сказал он. – Народ борется и погибает десятками тысяч. Окрестности Рохэмптона похожи на выкуренный пчелиный улей. И все они погибли напрасно. Они все еще находятся внизу, под аэродромами. Аэропланы же около Парижа. Даже если б мы одержали победу, все равно не успели бы ею воспользоваться. Пушки, которые могли
